Надин гордимер случайное знакомство

Гордимер, Надин — Википедия

В опубликованной двенадцать лет назад новелле Надин Гордимер семья Роман “Случайное знакомство” (The Pickup) () – плод этой разработки. Рецензии на книгу «Рассказы» Надин Гордимер. На днях скончалась выдающаяся южноафриканская писательница, лауреат Нобелевской премии по. Надин Гордимер, писательница из Южной Африки, прожила активную жизнь, . самое подходящее время, ; The Pickup / Случайное знакомство.

В течение некоторого времени этот роман также находился под запретом в ЮАР [5]. В центре сказания — семья архитектора Смайзла. Бежав из Йоханнесбурга в деревню, семья живёт у собственного слуги. Глубоко психологически Гордимер показывает отношения между жителями села и белой семьёй, анализирует социальную и культурную бездну между. В году Гордимер содействовала созданию Конгресса южноафриканских писателей, большинство членов которого — чернокожие. Как-то Гордимер заметила, что все её произведения составляют единую книгу.

И романы, и десятки её рассказов пронизывает как тема расизма, так и осуждение эгоизма и разобщённости между людьми, бездуховности и нетерпимости. Сегодня в России около 60 хосписов.

В них работают люди огромного мужества и огромной души. Первым врачом первого российского хосписа стал удивительный человек — Андрей Владимирович Гнездилов. Гнездилов посвятил всю жизнь тому, чтобы облегчить страдания умирающих онкологических больных. Первый московский хоспис открылся в году. Среди многочисленных публикаций, посвященных первому российскому и первому московскому хоспису, почти незамеченным осталось открытие в году второго российского хосписа — в поселке Ломинцево Тульской области.

Эльмира Шамильевна Каражаева, главный врач Ломинцевского хосписа, работала врачом в местной больнице. В году она познакомилась с Андреем Гнездиловым и Виктором Зорза. Ей было всего двадцать девять лет, она была медиком и умерла от рака желудка.

Хосписы — государственные учреждения. Один из основных принципов их работы звучит так: Здесь не берут денег с больных. Хотя Ломинцевскому хоспису не хватает очень многого — функциональных кроватей, одноразового белья, противопролежневых матрасов, памперсов… Его сотрудники работают буквально за гроши. Эти люди заботятся об умирающих. Только благодаря этим людям сохранится и продлится Жизнь.

Благодаря всем им — от всемирно известного Виктора Зорза до никому не ведомых сестер и санитарок хосписа, которые в эту самую минуту обрабатывают язвы, кормят с ложечки, держат за руку умирающего. Того, рядом с кем должны быть.

Гордимер, Надин

Того, для которого мы — дети, супруги, братья, друзья — не нашли времени, сил и сострадания. Мы считаем своим долгом сделать хотя бы то немногое, что в наших силах. Все средства, полученные от продажи этой книги, мы перечисляем в Ломинцевский хоспис. Благотворительное пожертвование для Ломинцевского хосписа Лицевой счет Артур Миллер. Бульдог Это объявление в полстроки он увидел в газете: За малярную работу он получил десять долларов и еще не успел их оприходовать.

А вот собаки дома у них никогда не. Когда он подумал об этом, отец уже давно похрапывал после обеда, а мать, занятая бриджем, на его вопрос о щенке в доме лишь рассеянно повела плечами и бросила на стол очередную карту. Он стал бродить по дому, не зная, что предпринять, и вдруг почувствовал, что надо поторопиться, пока щенка не перехватили.

Он представил себе, что щенок принадлежит ему и никому больше, и сам щенок тоже прекрасно это знает. Он понятия не имел, как выглядит и на кого похож пятнистый бульдог, но звучало это замечательно и просто круто. И три доллара у него было, и удовольствие потратить их портила только мысль о том, что отец снова разорился и они опять сидят на мели.

Адрес в объявлении указывал какую-то улицу у черта на рогах, о которой он прежде и слыхом не слыхивал. Он позвонил, и сиплый женский голос объяснил, как туда побыстрее добраться. Он поедет по линии от Мидвуда, затем по надземке до Кульвера и пересядет на Черч-авеню. Он записал все это, а затем повторил в трубку. Слава Богу, щенков она еще не продала. Добирался он туда больше часа, но поезд был почти пуст — было воскресенье, окна с деревянными рамами были открыты, по вагону гулял ветерок, и было прохладней, чем внизу, на улице.

На еще не обработанных участках внизу он видел старушек-итальянок в красных косынках — наклоняясь до земли, они собирали в подолы одуванчики.

Его школьные приятели-итальянцы говорили, что одуванчики идут на приготовление домашнего вина и салатов. Ему вспомнилось, как однажды, когда они играли в бейсбол рядом с домом, он попробовал съесть одуванчик, но вкус был таким горьким и острым, что у него на глаза навернулись слезы. Старые деревянные вагоны, почти без пассажиров, покачиваясь и слегка дребезжа, разрезали пополам жаркий душный полдень. Он проехал над кварталом, где местные жители купали в проездах своих железных коней.

В воздухе висела, мягко оседая, пыль. Окрестности нужной ему куличкиной улочки были просто на удивление не похожи на то, к чему он привык. Здешние дома были из песчаника и выглядели совершенно иначе, чем обшитые вагонкой строения в его квартале, который был в основном застроен лишь несколько лет назад, а самые первые дома появились не ранее двадцатых.

Здесь же старинными казались даже тротуары, сделанные не из цемента, а из каменных квадратов, между которыми пробивались хохолки травы. Множество окон было распахнуто, из них, опершись локтями на подоконник, равнодушно смотрели на улицу женщины в лифчиках, мужчины в подштанниках, стараясь глотнуть свежего воздуха. Лениво на карнизах потягивались коты. Пот стекал струйками у него по спине — не только потому, что его донимала жара: Да будет ли от него хоть капля проку?

И чем ты собираешься его кормить, а? Да у него еще и зубов нет! И ты собираешься кормить его супом?! Он даже растерялся и понял, что совершил одну большую ошибку, как бывает, когда сон примешь за быль или когда наврешь с три короба, а тебя уличат во лжи, и чувствуешь себя дурак дураком, а отступать некуда.

Сердце у него забилось в угол грудной клетки, он почувствовал, что краснеет, и решил пройти еще с полквартала по пустынной улице, сопровождаемый взглядами из окон. И каково ему возвращаться с пустыми руками домой после того, как он сюда уже добрался? Ему показалось, что ехал он несколько недель, а может быть, и целый год. И сейчас возвращаться ни с чем? Стоило бы, наверное, хоть взглянуть на щенка, если, конечно, женщина его впустит. Если уж разобраться, он знал о нем наверняка только одно — цена ему была три доллара.

Нужно было хотя бы увидеть своего щеночка, и он повернул назад и, дойдя до дома, сделал то, что говорила ему женщина — нажал на кнопку звонка к цокольному этажу. Звонок оказался таким громким, что он вздрогнул и готов был бежать прочь, но затем решил, что если она выйдет и увидит, как он драпает, то получится еще хуже. И он остался стоять, обливаясь. Дверь на крыльце отворилась, оттуда вышла женщина и посмотрела на него сквозь запыленную металлическую решетку калитки.

На ней было что-то вроде розового шелкового халатика, который она придерживала рукой, а на плечи спадали длинные черные волосы. Он боялся посмотреть ей в глаза и не мог решить для себя, какова же она, но сразу понял, что там, за калиткой, она чувствует себя неловко и натянуто. Он почувствовал, что она даже не догадывается, зачем он тут стоит и звонит, и торопливо спросил, не она ли поместила объявление в газете. Ах, вот оно что! Напряжение в ней сразу пропало, она щелкнула замком и открыла калитку.

Ростом она была пониже его, и от нее исходил какой-то особый запах, нечто вроде смеси молока и затхлости. Он прошел за ней в комнаты, в которых после улицы было так темно, что ничего нельзя было различить, но были слышны громкий визг и тявканье. Он не мог понять, почему ее так это смутило, ну разве что она могла подумать, что ему все пятнадцать, как иногда ему и говорили. Он проследовал за ней на кухню, которая располагалась в глубине квартиры, и смог наконец оглядеться — глаза уже привыкли к тому, что солнца здесь не.

В большом картонном ящике с неровно обрезанными краями он увидел трех щенков и суку, которая сидела, глядя на него исподлобья и напряженно поводя хвостом. Что-то она не похожа на бульдога, подумал он, но сказать об этом вслух не решился. Просто рыжая сука в черную крапинку, и щенки такие. Ему понравилось, что они такие лопоухие, но сказал женщине, что хотел только посмотреть щенков, а насчет покупки еще не.

Что делать дальше, он не знал, и, чтобы она не подумала, что он совсем не разбирается в щенках, спросил, можно ли взять одного на руки. Ну разумеется, сказала она, нагнулась, взяла из ящика двух щенков и опустила их на синий линолеум.

Они не были похожи на тех бульдогов, которых ему приходилось видеть, но было как — то неловко сказать, что ему, собственно, щенок не нужен. В первый раз в жизни он был с собакой и боялся, что она соскользнет с колен, и взял ее на руки. Щенок был горячим и мягким, ощущение было какое-то неприятное, щекочущее нервы. Глаза как малюсенькие пуговки. Жаль, в книжке не было картинки.

Настоящий бульдог злобный и страшный, а эти — всего лишь рыжие собачки. Он сидел со щенком на подлокотнике мягкого кресла и не знал, как быть. А женщина между тем присела рядом и, кажется, даже погладила его по голове, но он не был в этом уверен, ведь волосы у него были густые, как щепса. Откалывая крупные секунды, тикали часы, и он смутно чувствовал, что ему тоже нужно утекать.

Она вернулась со стаканом в руке, перестав придерживать халат, и тот разошелся, открыв груди, съехавшие вниз и наполовину сдувшиеся, как это бывает с воздушными шариками, а она все говорила, что не верит, будто ему всего лишь тринадцать. Он выпил воду и хотел вернуть ей стакан, но она неожиданно притянула его голову к себе и поцеловала в губы. И, пока это происходило, он почему-то не смог посмотреть ей в лицо, а потом, когда попытался, то увидел только волосы и какое-то расплывшееся пятно.

Она стала трогать его внизу, и у него по ногам прошла дрожь, которая становилась все сильнее, пока не превратилась в судорогу — почти так же, как в тот раз, когда он вывинчивал перегоревшую лампочку и задел патрон, который был под напряжением. Он помнил, как проник в ее жар и как все стукался головой о ножку дивана. И вот сейчас на коленях у него подрагивал небольшой картонный ящик, в котором скулил щенок. Он царапал когтями стенки ящика, и эти звуки вызывали в нем озноб, а по спине бегали мурашки.

Женщина, он сейчас вспомнил, проделала в верхней части ящика две дырки, куда щенок совал сейчас свой нос. Его мать отпрянула, когда он развязал тесемку и из ящика вывалился, скуля и повизгивая, щенок. Сейчас страх перед щенком у него уже пропал, он взял его на руки и позволял лизать лицо, видя, что это ее немного успокаивает.

Она стояла, готовая ко всему и слегка приоткрыв рот, когда он поставил щенка снова на пол. Мать положила на пол кусочек сливочного сыра, но щенок только обнюхал его, а затем сделал лужу.

Когда она нагнулась, он подумал о жарком месте, которое было у женщины, покраснел и отвернулся. Когда он вошел в нее, она открыла глаза и сказала: Мать принесла миску вчерашней лапши и поставила на пол.

Щенок поставил лапу на край миски, она перевернулась, и куриный суп, бывший на дне, вылился на линолеум. Щенок стал жадно подлизывать жидкость с пола. Щенок почему-то понял, за кем ему нужно ходить, и сразу увязался за матерью, которая сновала между плитой и холодильником. На следующий день, по дороге из школы, он зашел в скобяную лавку и купил щенку ошейник за семьдесят пять центов и получил в придачу от хозяина лавки мистера Швекерта кусок бельевой веревки для поводка.

Каждый вечер, отходя ко сну, он выдвигал потайной ящичек воображения и доставал оттуда свое сокровище — Люсиль — и думал о том, как набраться духу и позвонить ей и даже, быть может, снова встретиться и быть с. Щенок, которого он назвал Пиратом, рос как на дрожжах, однако не желал подавать никаких признаков того, что он бульдог. Отец считал, что место Пирату в подвале, однако щенок чувствовал себя там совсем забытым и заброшенным и все время скулил и тявкал.

Наступала тишина, и все облегченно вздыхали. Мать пыталась прогуливать щенка по их тихой улочке, но он вертелся как юла, опутывая поводком лодыжки, а она боялась нечаянно пнуть его и до изнеможения вертелась вместе с ним и повторяла все его вензеля. Очень часто, глядя на Пирата, он вспоминал Люсиль, и к нему снова подкатывал уже знакомый жар. Он сидел на ступеньках крыльца, гладил щенка и думал о ней, о ее бедрах и о том, что пряталось между.

Он по-прежнему не мог ясно увидеть ее лица, а только длинные черные волосы и крепкую, сильную шею. Как-то мать испекла шоколадный торт и оставила его остудить на кухонном столе. Торт получился пышным и — она была в этом уверена — очень вкусным. В те поры он много рисовал — ложки, вилки, пачки сигарет, а однажды даже материнскую китайскую вазу с драконом — в общем, все, что казалось ему интересным.

И вот он поставил торт на стул рядом с кухонным столом и стал его срисовывать, а потом почему-то бросил, встал и вышел в садик, где стал возиться с тюльпанами. Он посадил их осенью, а сейчас появились всходы. До дна ящика он так и не добрался — все время отвлекали новые находки — он и думать забыл, что они могут быть.

Спускаясь в подвал с наружного входа под задним крыльцом, он заметил, что грушевое деревце, посаженное им два года назад, кажется, начало цвести — на одной из тоненьких веточек появился цветок.

Он страшно обрадовался и почувствовал гордость победителя. За деревце он заплатил тридцать пять центов и еще тридцать — за яблоньку, которую посадил на таком расстоянии от груши, чтобы в один прекрасный день повесить между ними гамак. Сейчас, конечно, они еще слишком маленькие, но, может быть, через год будут как. В одной из них играл Сэтчел Пейдж — за ним бежала слава одного из лучших подающих страны, и только его черная кожа не пускала его в высшие бейсбольные лиги.

Иногда после неудачного дальнего броска мяч оказывался в их дворе — именно такой вот мяч ему и вздумалось искать сейчас, когда на дворе была весна и стало тепло. В подвале он нашел коньки — они были на удивление острыми, и он вспомнил тиски, в которых зажимал сразу оба конька, затачивая бруском лезвия. Он выбросил из ящика разодранную бейсбольную перчатку и овдовевшую перчатку хоккейного вратаря, огрызки карандашей, коробку цветных мелков и деревянного человечка, который взмахивал руками, если потянуть за веревочку.

А потом он услышал у себя над головой, как скулит и повизгивает щенок — но не так, как всегда, а очень громко и пронзительно, не давая себе передыха. Позднее, когда ему отказали в заграничном паспорте и вопрос о его поездке основательно занимал наши мысли, мы с ним поговорили еще. Он хотел поехать, потому что чувствовал, как ему не хватает общего образования, общей культуры, ведь их не могли ему дать шесть классов начальной школы в африканской локации.

Пока я живу тут, у тебя на квартире, я прочитал кучу твоих книг. Ох, друг, ничего-то я не знаю. В голове у меня не больше, чем вон у этого твоего малыша, ей-богу. Ну, поднахватался я в политике, могу при случае ввернуть какой-нибудь термин по искусству, наклоню голову с этаким важным видом и изреку: Но, слушай, друг, что я знаю о жизни?

Разве я знаю, почему вся эта машинка крутится? Откуда мне знать, как именно я делаю то, что делаю, а? И вообще, почему мы живем и помираем? Если я 2 1 ордимер 17 19 здесь застряну, то все, тогда я мог бы с таким же успехом вырезать тросточки, добавил. Я понял, что он хотел сказать: Тут оба мы рассмеялись, и, следуя ходу мыслей, на которые наталкивал меня его обращенный к себе самому вопрос: Я так полагал, что нет; ведь он дитя трущоб, он рос напротив городской пивнушки, среди остовов брошенных автомобилей и жестяной утвари, изготовленной из керосиновых бидонов; странным образом это не сделало из него нового Дюшана наоборот, он сформировался как классический, законченный экспрессионист.

В его роду не было деревенских умельцев, вырезавших тросточки, зато он рассказал мне кое о каких событиях своего детства я и понятия не имел, что мальчишки из локаций проходят через такое: Все это он обрисовал мне очень живо. Наши попытки раздобыть ему заграничный паспорт оказались бесплодными, и вот тут, само собой разумеется, желание Элиаса попасть в Америку перешло в нечто совсем иное: Причины отказа ему, конечно, не сообщили.

Этого никто не. И вообще никто никогда не знает. Впрочем, я уже говорил, что постичь, как вершатся наши судьбы, просто немыслимо, неожиданно заграничный паспорт получил лучший друг Элиаса. В ту пору, когда кто-нибудь из чернокожих получал заграничный паспорт, всех нас охватывала радость, что нам удалось перехитрить кого-то или чтото а кого, мы и сами толком не знали.

Словом, они уехали вместе: Выездная виза нечто вроде билета в один конец. Получая ее по собственной просьбе, но с соизволения правительствавы даете подписку, что никогда не вернетесь ни в саму Южную Африку, ни в Юго-Западную Африку, ее подмандатную территорию. Обязательство скрепляется подписью и отпечатком большого пальца. Элиас Нкомо так и не вернулся. Да сам он пока ни за что новое не принимался, зато художественное училище это сила; черт подери, люди делают здесь такое!.

Бывали, разумеется, и полосы молчания; порою мы забывали о нем а он о нас по неделям. Потом вдруг в наших местных газетах появлялось одно из тех сообщений, которые они с особенной тщательностью вылавливают в зарубежной прессе: Элиас Нкомо выступил на митинге протеста против апартеида, Элиас Нкомо в свободном западноафриканском одеянии сидел в президиуме вместе со Стокли Кармайклом. А почему бы и нет? Ему же не надо беречь свою репутацию на случай возвращения, верно? Верно-то оно верно, но все-таки я тревожился: Дадут ему когда-нибудь поработать спокойно или нет?

Я ему не писал, но он словно бы догадался о причине моего молчания: Это была именно того рода сентенция, которая произнеси он ее вслух у меня в комнате заставила бы нас обоих расхохотаться. Я улыбнулся и решил написать. Но через две недели Элиаса уже не было в живых.

Он утопился в реке это произошло в ранний утренний час в каком-то из городков Новой Англии, где находилось его художественное училище. И опять, как в тот раз, когда ему отказали в заграничном паспорте, никто не знал. С обычным в таких случаях самомнением я даже почувствовал себя виноватым ведь я 20 22 не ответил на его письмо. Самомнение, разумеется, и самое жалкое к тому.

Как будто написанное между делом письмишко, по существу, ободряющая ложь ах, как это замечательно, что твою старую вещь похвалил какой-то захудалый журнальчик! Ибо до того, как утонуть в реке, Элиас, видимо, с головой погрузился в такие глубины ужаса, безысходного отчаяния, какие нам совсем неведомы. Возможно, люди кончают с собой потому, что внезапным прозрением открывают в себе такое, чего нам, остающимся жить, не хватает воли узнать о.

Вот это и повергает в отчаяние, не так ли? То самое, что довелось узнать. И разве не это имеют в виду окружающие, когда говорят в свое оправдание: Разумеется, в меру того, что нам было о нем известно, а также собственных наших принципов и политических пристрастий мы, его друзья, как-то решили для себя, почему он с собой покончил: Да, его убило южноафриканское правительство, убил шок от 21 23 переизбытка информации, но ни наша политическая горечь, ни склонность к модным терминам ни на йоту не приближают нас к пониманию того, какое сочетание сил, внутренних и внешних, толкнуло его в роковую купель в то раннее утро.

Элиас так и не вернулся домой вот и. Зато его лучший друг вернулся в конце того же года. Проведя несколько недель в деревне, он явился ко мне; о его возвращении мне уже было известно. Труппа наша тем временем успела прогореть; видимо, об этом он главным образом и собирался говорить со мной: Он стал форменным толстяком и одет был крайне экстравагантно.

Я прошелся насчет парика настолько-то мы с ним были близки: И мне стало немножко стыдно за свою снисходительную попытку исправить его вкус, когда он с величайшим добродушием ответил: А что, приятель, занятная штучка, верно? Я был слишком труслив, чтобы сразу заговорить о том, что меня по-настоящему волновало: А когда этого уже нельзя было избежать, выдавил из себя какие-то банальности. Потом рассказал мне, что именно так и попал домой то есть благодаря тому, что Элиас мертв: В пособие, которое получал он сам, расходы на переезд не включались, он должен был оплатить их из своего кармана, так что билет на самолет у него был только в один конец.

Стипендия же Элиаса обеспечивала оплаченный проезд обратно на родину. Очень трудно было уломать авиакомпанию, чтобы разрешила замену. Пришлось идти к людям, распоряжавшимся фондом, из которого Элиасу выплачивалась стипендия, они повели себя очень прилично, устроили ему это.

Все это он выложил мне с таким простодушием, что я, как и некоторые другие, искренне возмутился, когда поползли слухи, будто он полицейский агент: Да и вообще, кто поверит этим россказням? Ведь ему выдали заграничный паспорт, так? Вот то-то и.

Почему паспорт выдали именно ему! Какому чернокожему в наше время выдают заграничный паспорт? Признаюсь, все это злило меня, и я за него заступался: Я заявил, что не намерен избегать его хотя некоторые члены нашей полуразвалившейся труппы ясно дали мне понять, что уклоняются от встреч с ними всякий раз, когда при упоминании о нем они обменивались понимающими полуулыбками, я делал каменное лицо показывал, что в этом их заговоре не участвую.

Близкими друзьями мы с ним, разумеется, не были, но он к нам за 23 25 хаживал. В театр ему устроиться не удалось, и он работал коммивояжером, объезжал африканские локации. Обычно он приводил с собой трех или четырех мальчуганов насколько мы могли понять, это были его сыновья и дети друзей, у которых он жил.

Мальчики были такие послушные, благонравные, тихонькие, одеты в элегантные взрослые костюмчики, и наши босоногие чада взирали на них с благоговейным трепетом. Разговаривали мы с ним все больше о его бедах машина у него старая, того и гляди развалится; жена ушла; комиссионные выплачивают маленькие; его приглашают в Чикаго, в постоянную репертуарную труппу, но негде взять денег на возвращение в Штаты а в это время моя жена угощала безмолвных мальчуганов тортом и мороженым или же мои дети добросовестно качали их, одного за другим, на качелях в саду.

Прошло какое-то время, и мы с ним уже могли говорить о самоубийстве Элиаса. Он рассказал, что примерно за месяц до смерти Элиас, бывало, все шагал, шагал вверх по спускающемуся эскалатору в нью-йоркской подземке. Я думал, он просто дурачится, понимаешь? Думал, у него все о кей. Уверен был на миллион долларов.

Он все еще с тоской цеплялся за американизмы. Я понимал его, мне самому хотелось схватиться за голову, и я говорил: В один из таких дневных приходов к нам он вдруг спросил: Сдается мне, я еще не рассказывал эту историю про то, как он приглашал ребят из колледжа?

Как в свой последний уик-энд ну, перед этим самым обходил всех подряд и приглашал на вечер, говорил устраивает пирушку какую-то, что. А Другие говорили, он обещал им устроить настоящее африканское празднество, показать, как здесь, у нас, деревенские угощают, когда в доме свадьба, или похороны, или еще там.

Спрашивал, где можно купить козла. Собирался зарезать его и изжарить для них прямо там, во дворе колледжа. Примерно в это же время он попросил меня дать ему взаймы. Полагаю, для того он и приводил с собой этих симпатичных, принаряженных детишек: Для человека с моими возможностями сумма была весьма внушительная.

Но он больше не мог объезжать локации на своей развалюхе, а тут как раз представился случай приобрести очень приличную подержанную машину. Я дал ему деньги, невзирая на то а может, именно потому, что о нем поползли новые слухи: Правда, его друзьям удалось отвести обвинение; их спасла ловкость адвоката, сумевшего доказать, что полицейский провокатор, на доносе которого основывалось обвинение, свидетель ненадежный, то есть попросту лжец.

Но им тут же вручили судебное постановление, налагающее на них лично ряд запретов; в частности, им ограничили свободу передвижения и запретили посещать собрания. Знаменательно, что он единственный не был арестован, и закрывать на это глаза, по-видимому, невозможно.

Но все-таки его друзья позволили ему остаться у них в доме; для нас, белых, это было полной загадкой и кое для кого из черных. И хоть я сам себе был противен потому и дал ему деньги, но я разделяю это мнение. Реабилитировать себя по крайней мере, в наших глазах такой человек может однимединственным способом: Ну, а он оставался на свободе. Правда, он был несколько подавлен и обеспокоен участью своих друзей говорил он об этом с тем же простодушием, с каким раньше рассказывал, как ему удалось заполучить обратный билет Элиаса и по-прежнему стеснен в средствах, бедняга; но в общем-то не унывал.

Однако дружба наша а после смерти Элиаса между нами начиналась настоящая дружба стала быстро чахнуть. И все из-за денег. Как-то раз я получил от него напечатанное на машинке письмо, где он очень официально благодарил меня за любезное содействие и. В ответ я нацарапал записку: Да пропади всё пропадом, и нечего ему из-за каких-то несчастных нескольких кусков бегать от меня как от зачумленного.

Но больше я его не. Я был слишком занят своим непосредственным делом строительный бум последних лет, сами понимаете. Я получил заказ на большой культурный центр и на торговые ряды, и мне было не до того, чтобы писать декорации для нашей старой труппы, время от времени возвращавшейся 26 28 ясизни. Да и он, видимо, тоже потерял с нею связь; говорили, что он неплохо зарабатывает как коммивояжер и подумывает новой женитьбе.

В то время я уже не нуждался в деньгах, но сами знаете, как оно бывает, когда дело касается денег: А что касается дружбы, то он показал мне, чего она стоит. Дружба стала товаром, за который белый должен платить, так же как он платит за содействие полицейских шпиков. И вот двести семьдесят дней тому назад разнесся новый слух, только на сей раз подтвердившийся; на сей раз уже не просто слух: Так как он что-то собой представляет и у него много друзей и деловых знакомств, особенно среди журналистов, белых и черных, об его аресте стало известно.

А если забирают человека неприметного или не представляющего особого интереса для узкого круга белых либералов, то может пройти много месяцев, прежде чем об этом станет известно кому-нибудь, кроме случайных свидетелей, оказавшихся на месте происшествия, когда его забирала полиция у него дома или на улице.

Но где сейчас он, это нам по крайней мере известно: Говорят, сейчас готовится дело по обвинению в государственной измене против него и других, задержанных одновременно с ним, и еще 27 29 других, просидевших больше, чем он триста семьдесят один день, триста десять дней цифры эти, когда их наконец сообщают, неизменно приводятся с такой вот точностьюи что скоро, скоро всех их будут судить за то, в чем они там провинились, а в чем именно, мы не знаем, ибо когда человека сажают по закону о превентивном заключении, то не говорят, за что, и не предъявляют ему никаких обвинений.

Разумеется, у нас есть кое-какие предположения.

Совсем другие истории - Надин Гордимер

А может быть, просто неудачно выбирал друзей? Или пострадал из-за опасной преданности кому-то, хоть сам и не имел твердых убеждений? А может, все дело в каких-то личных его отношениях, о которых мы не догадывались и не имеем права судить?

  • Надин Гордимер
  • Южноафриканской писательнице было 90 лет
  • Совсем другие истории

Впрочем, как я уже сказал, мы знаем, где он теперь: